Print Version   Download Zip File

Курбан Саид АЛИ И НИНО РОМАН ( Перевод с немецкого М.Гусейнзаде); Журнал "Хазар", №№ 1-2,1991г.

ГЛАВА ПЕРВАЯ В третьем классе русской императорской гуманитарной гимназии Баку нас было сорок учеников: тридцать мусульман, четверо армян, два поляка и четверо русских. На уроке профессора Санина мы, затаив дыхание, слушали его рассказ об уникальном географическом положении нашего города: - Природные границы Европейского континента пролегают на севере по Северному Ледовитому океану, на западе - по Атлантическому океану, а на юге - по Средиземному морю. Восточная граница Европы проходит по территории Российской империи. Она спускается по Уральским горам, делит надвое Каспийское море и далее идет по Закавказью. Вот в этом вопросе наука еще не сказала своего окончательного слова. Некоторые ученые относят к Европе и южные склоны Кавказских гор, другие же считают, что эта территория не может быть отнесена к Европе, особенно если учесть культурное развитие населяющих ее народов. Дети мои! От вас самих будет зависеть, причислят ли наш город к передовой Европе или же отсталой Азии. И профессор, одетый в шитый золотом мундир преподавателей русских гимназий, довольно улыбнулся. Вопрос был столь сложен, а груз ответственности, возложенной на наши плечи, столь тяжел, что у нас перехватило дыхание. И тогда поднял руку сидящий на самой задней парте Мухаммед Гейдар. - Простите, господин профессор, но мы хотели бы остаться в Азии. Класс грохнул, Мухаммед Гейдар уже второй год просиживал в третьем классе, и, пока Баку относился к Азии, существовала вероятность, что он просидит в третьем классе и третий год. Согласно указу министерства в азиатских областях России учащиеся из числа местного 'населения могли учиться в одном и том же классе сколько им заблагорассудится. Профессор озабоченно потер лоб. - Вот как! Значит, ты, Мухаммед Гейдар, хочешь остаться в Азии? Ну-ка, выйди сюда. А можешь ли ты обосновать свое желание? Мухаммед Гейдар вышел к доске. Он стоял пунцово-красный, не в силах произнести ни слова, с разинутым ртом, наморщив лоб, и тараща бессмысленно туповатые глаза. Четверо армян, два поляка и четверо русских наслаждались его глупостью, но в этот момент я поднял руку и заявил, что тоже хочу остаться в Азии. - Али хан Ширваншир! И ты?! Ну ладно, выходи! Профессор Санин стоял, выпятив нижнюю губу, и в душе проклинал судьбу, которая забросила его на берега Каспия. Он нервно откашлялся и тихо, с надеждой, спросил: - А ты можешь обосновать свое желание? - Да. Я очень хорошо чувствую себя в Азии. - Так, так. А ты хоть раз был когда-нибудь в истинно дикой азиатской стране, скажем, в Тегеране? - Да, прошлым летом. - Так! А видел ли ты там величайшие достижения европейской культуры, ну хотя бы автомобиль? - Да, и причем самый большой. На тридцать человек, а может, и больше. Они ездят не в самом городе, а курсируют от одного пункта к другому. - Ты говоришь об автобусах, их используют потому, что не хватает железных дорог. Это - признак отсталости. Садись, Ширваншир! Все азиаты в классе были довольны моим выступлением, я шел на свое место, сопровождаемый их одобрительными взглядами. Профессор Санин растерянно молчал. В его задачу входило воспитать своих учеников в истинно европейском духе. - А кто из вас был, например, в Берлине? - спросил он вдруг. Но этот день для Санина явно выдался неудачным: сектант Майков поднял руку и сообщил, что, будучи еще совсем маленьким, был в Берлине и хорошо, помнит духоту и жутко грохочущий поезд метро, и помнит еще заботливо приготовленную для него мамой поросячью ножку. Мы, тридцать мусульман, сочли себя оскорбленными до глубины души его сообщением. А Сеид Мустафа даже попросил разрешения выйти в коридор, потому что его тошнит при одном лишь упоминании о свинине. На этом раз и навсегда закончилась дискуссия о том, где находится город Баку. Прозвенел звонок. С огромным облегчением профессор Санин вышел из класса. А мы, все сорок человек, гурьбой выбежали за ним. Это была большая перемена, и каждый мог выбирать на вкус одно из трех: либо выбежать во двор и затеять драку с учениками соседней реальной гимназии из-за того, что у них золотые пуговицы на мундирах и золотые кокарды, в то время как наши пуговицы и кокарды были серебряными; либо громко говорить друг с другом по-азербайджански, потому что русские этого языка не понимали, к тому же в гимназии во время занятий говорить на этом языке было запрещено; и, наконец, можно было пойти в расположенную напротив женскую гимназию святой царицы Тамары. Я выбрал третий вариант. Лицеистки в голубых форменных платьях цвета мечты и белых фартуках прогуливались по саду. Среди них была и моя двоюродная сестра Айше. Она гуляла под руку с Нино Кипиани, самой красивой в мире девочкой. Увидев меня, Айше помахала рукой. Я подошел к ним и стал рассказывать о сражении, которое состоялось на уроке географии. - Али хан, ты дурак, - сказала, наморщив носик, самая красивая в мире девочка. - Слава Богу, что мы в Европе. Будь мы в Азии, мне давно следовало бы надеть чадру, и ты бы никогда не увидел моего лица. Мне пришлось признать свое поражение. Спорное географическое положение Баку лишило бы меня благосклонности самых красивых в мире глаз. Расстроенный, я решил не идти на остальные уроки и отправился бродить по улицам, разглядывал верблюдов, а потом долго стоял у моря, печально размышляя о Европе, Азии и прекрасных глазах Нино Кипиани. Вдруг передо мной возник какой-то жуткого вида нищий. Я положил монету в его протянутую руку. Нищий схватил мою руку, намереваясь поцеловать ее, Я испуганно отдернул руку. Но потом битых два часа искал исчезнувшего нищего, чтобы позволить ему поцеловать мне руку. Мне все казалось, что я обидел его отказом, и угрызения совести не давали мне покоя. Впрочем, найти нищего мне так и не удалось. С тех пор прошло пять лет. Много разных событий произошло за эти годы. В нашу гимназию пришел новый директор, который больше всего на свете любил схватить кого-нибудь из нас за ворот и несколько раз сильно тряхнуть. Бить гимназистов запрещалось. В эти же пять лет преподаватель шариата подробно объяснил нам, сколь велика милость Аллаха, давшего нам возможность явиться на свет мусульманами. К нам в класс пришли еще двое армян и один русский, двое мусульман ушли из гимназии: один из них в шестнадцать лет женился, а второго во время летних каникул зарезали в кровавой поножовщине. Я же, Али хан Ширваншир, за эти пять лет трижды съездил в Дагестан, дважды - в Тифлис, раз - в Кисловодск и раз гостил у одного из своих дядей в Иране. А однажды чуть не остался на второй год из-за того, что не смог отличить гериндиум от гериндивума. Отец тогда пошел в мечеть, поговорил с моллой, который авторитетно объяснил ему, что латинский язык - это вообще сплошное недоразумение. Удовлетворенный этим объяснением, отец надел все свои турецкие, русские и иранские ордена, явился к директору гимназии, подарил гимназии какой-то физический прибор, и с тех пор я уже беспрепятственно переходил из класса в класс. А еще на стене гимназии появилось новое объявление, которое запрещало появляться в гимназии с заряженным пистолетом. И, наконец, в эти пять лет в городе появилась телефонная сеть, открылись два новых кинотеатра, а Нино Кипиани по-прежнему оставалась самой красивой в мире девушкой. Но скоро все должно было закончиться: до экзаменов оставалась всего неделя, я сидел в своей комнате и думал о том, как бессмысленно учить латынь на берегах Каспия. Моя комната была самой лучшей во всем нашем двухэтажном доме. Стены были увешаны великолепными бухарскими, исфаганскими и кешанданскими коврами. Изумительной тонкости узоры на коврах изображали сады и озеро, леса и реки такими, какими их представляла мастерица. Человек в этом деле несведущий ничего не увидит, а для знатока - это зрелище, полное пленительного очарования. Женщины кочевых племен где-то далеко в степях выискивают растения, из которых делают краски. Столетиями хранится тайна этих красок. Чтобы создать истинное творение искусства, мастерица должна потратить никак не менее десяти лет. Потом этот ковер со сценами охоты или рыцарского поединка, этот шедевр, полный тайных символов и намеков, украшенный строкой Фирдоуси или мудрым высказыванием Саади, вешают на стену. Ковров было много, отчего комната казалась темной. Кроме ковров, в комнате были низкий диван, инкрустированный перламутром столик, множество мягких подушек и валяющиеся среди всего этого великолепия совершенно ненужные книги, учебники западных наук - химии, латыни, физики, тригонометрии - эти глупости, придуманные варварами, чтобы скрыть свое варварство. Я захлопнул книгу и вышел из комнаты. Прошел по узкой веранде, поднялся на плоскую крышу, взглянул на мир, расстилающийся у моих ног: мощные крепостные стены Ичери-шехер, развалины дворца с сохранившимися на камнях арабскими надписями. По узким улочкам медленно шли верблюды. А вот высится круглая, массивная Девичья башня. У ее подножья крутятся проводники. Чуть поодаль, за Девичьей башней, распростерлось море - свинцовое, непостижимое Каспийское море. Вдали вдоль берега тянулась степь - мрачные скалы, пески и колючки: прекраснейший в мире пейзаж, спокойный и непобедимый. Я неподвижно сидел на крыше. Ни к чему были мне чужие города, чужие крыши и чужие пейзажи. Я любил море, любил степь и лежащий у моих ног древний город. Шумные люди, которые приезжали сюда в поисках нефти, обогащались, но уезжали, потому что не любили этой степи. Слуга принес чай. Я сидел на крыше, пил чай и думал о выпускных экзаменах. Экзамены я сдам, в этом не было никаких сомнений. Да и провались я на экзаменах - мир не рухнул бы. Просто случись это, крестьяне в нашем поместье говорили бы, что я так люблю ученье, что не могу расстаться с гимназией. Впрочем, я и в самом деле был огорчен тем, что заканчиваю гимназию. У нас были красивые, изящные мундиры с серебряными пуговицами, погонами и кокардой. В партикулярном платье я чувствовал себя не так свободно. Но мне и не придется долго носить его - всего лишь месяц, а потом я уезжаю в Москву, учиться в институте восточных языков имени Лазаревича. Я сам пришел к такому решению. И буду учиться гораздо лучше русских, потому что с детских лет знаю то, чему им предстоит еще долго учиться. И, кроме того, студенты института имени Лазаревича имели самые красивые мундиры: красные пиджаки с позолоченными воротниками, тонкий, позолоченный кинжал и даже мягкие перчатки, которые им разрешалось носить в конце недели. Человек должен носить форму, иначе русские его уважать не будут, если же я не заслужу уважения русских, Нино не выйдет за меня замуж. А я должен жениться на Нино, несмотря на то, что она христианка. Грузинки - самые красивые женщины в мире. Я даже знал, что стану делать, если она откажет мне. Я возьму с собой несколько храбрецов, переброшу Нино на спину доброму коню, перейду иранскую границу и увезу Нино в Тегеран. Тогда ей придется согласиться, потому что другого выхода у нее не будет! Да, отсюда, с крыши нашего бакинского дома, жизнь казалась легкой и прекрасной. Наш слуга Керим тронул меня за плечо. - Пора! Я поднялся. Действительно пора. На горизонте за Наргеном уже показался корабль. Если верить телеграмме, которую принес христианин-телеграфист, то на этом корабле должны были приплыть мой дядя, три его жены и слуги. Мне нужно их встретить. Я торопливо сбежал по ступенькам, сел в подъехавший фаэтон и поехал в шумный порт. Дядя был человеком знаменитым. Милостью Насреддин шаха он был удостоен почетного звания "Ассад-ад Довле" ("Лев империи"), и обращаться к нему можно было только так. У дяди, как я уже говорил, было три жены, множество слуг, дворец в Тегеране и большое поместье в Мазандаране. В Баку он ехал из-за младшей жены, Зейнаб, ей было восемнадцать, и дядя любил ее больше остальных. Но, увы, Зейнаб была бесплодна, а дядя хотел ребенка именно от нее. Он уже возил Зейнаб в Хамадан. Там, в пустыне стоит высеченный из красного камня лев, который, по поверью, обладает целебным взглядом. Когда-то эту фигуру высекли по приказу древних царей, имена которых давно забыты. Много веков женщины приходят к этой статуе и просят даровать им счастье материнства. Но даже лев не помог Зейнаб. Не помогли ей ни молитвы, ни заклинания кербалайских дервишей, ни колдовство мешхедских мудрецов, ни ворожба тегеранских старух. И вот дядя привез Зейнаб в Баку, чтобы с помощью западных врачей добиться успеха там, где оказались бессильны мудрецы Востока. Бедный дядя! Он был вынужден везти с собой и двух других, уже старых и нежеланных жен. Согласно обычаям я не имел права общаться с ними. Женщины располагаются в ендеруне - внутренних комнатах дома. Воспитанный человек о чужих женах не говорит, не расспрашивает и не передает им привета. Женщины находятся в тени мужчины, впрочем, в этой тени они чувствуют себя отлично. Я считаю это верным и разумным правилом. У нас говорят: "У женщины ума, как у курицы перьев". Надо присматривать за теми, у кого не хватает ума, не то они могут причинить много несчастий и себе, и близким. Очень, на мой взгляд, разумно. Небольшой пароходик подошел к причалу. Волосатые, широкоплечие матросы перекинули трап. Пассажиры заторопились на берег: русские, армяне, евреи - они так спешили ступить на землю, как будто боялись провести на корабле лишнюю минуту. Дяди пока не было. Он вообще был противником всякой спешки. Поэтому худая фигура Льва империи появилась на палубе лишь после того, как последний пассажир сошел на берег. Он был одет в абу с шелковой подкладкой, на голове - небольшая черная меховая шапочка, густая борода и ногти выкрашены хной в знак поклонения имаму Гусейну, который тысячу лет назад проливал кровь во имя истинной веры. Маленькие глаза дяди смотрели на мир устало. За ним суетливо следовали три фигуры, с ног до головы укутанные в чадру, - жены дяди. За женами шли евнухи - один с лицом ученого, второй был худ и напоминал ящерицу, третий был необычайно мал ростом, но по всему было видно, что он необыкновенно горд тем, что ему доверено оберегать честь господина. Дядя медленно спустился по трапу. Я обнял его и почтительно поцеловал в левое плечо, хотя на улице этого можно было бы не делать. В сторону жен я даже не взглянул. Мы сели в фаэтон, жены и слуги разместились в следующем за нами крытом фаэтоне. Картина была столь внушительной, что я велел извозчику везти нас по бульвару: пусть весь город видит, как богат мой дядя. Я увидел Нино, она стояла на бульваре и с улыбкой смотрела на меня. Дядя с достоинством поглаживал бороду. - Ну, какие новости в городе? - спросил он. Я хорошо знал свое дело. Рассказывая о новостях, следовало начинать с незначительных мелочей и уже потом постепенно переходить к главному. - Ничего особенного, - ответил я. - На прошлой неделе Дадаш бек убил Ахундзаде. Ахундзаде появился в городе, несмотря на то, что восемь лет назад похитил жену Дадаш бека. На следующий же день Дадаш бек убил его. Сейчас полиция разыскивает его, но не найдет. Хотя весь город знает, что Дадаш бек скрывается в Мардакянах. Умные люди говорят, что Дадаш бек поступил правильно. Дядя одобрительно кивнул. - Какие еще новости? - Да, русские нашли в Биби-Эйбате много нефти. Нобель привез в город громадную немецкую машину. Говорят, собираются очистить часть моря и искать там нефть. Дядя очень удивился. - О Аллах, о Аллах! - озабоченно проговорил он и сжал губы. - Дома у нас все в порядке, и, с позволения Аллаха, я на следующей неделе заканчиваю учебу. Так я болтал всю дорогу, а старик внимательно слушал меня. И уже около самого дома я опустил глаза и словно бы между прочим обронил: - В город приехал знаменитый врач из России. Он, говорят, очень хороший врач. Посмотрит человеку в лицо и сразу может определить его прошлое, настоящее, а потом говорит, и что будет. Ни единый мускул не дрогнул на скучающем лице дяди. Он лишь равнодушно поинтересовался фамилией врача, и я понял, что попал в самую точку...

Полный текст в Zip файле

Курбан Саид АЛИ И НИНО РОМАН ( Перевод с немецкого М.Гусейнзаде); Журнал "Хазар", №№ 1-2,1991г.


1 -

All Materials From This Site Can Be Used Only For Educational Purposes
All Rights Reserved � FAR CENTRE-2002, Baku-Azerbaijan